«Тишины хочу, тишины… »

Сотни людей шли проститься с Поэ­том в московский Центральный дом литераторов. Цветы, музыка, речи… Все как всегда в таких случаях. Од­нако нет, не все: сквозь атмосферу скорби прорывался свет. Свет как обещание, что это — не конец… Жить вечно — вот она, привилегия великих поэтов! Возне­сенский это знал, не зря же говорил: «Поэ­зия — заменитель бессмертия».

ЗАСТУПНИК — ДЖОН КЕННЕДИ

Истинным творцом Андрей Андреевич оставался до последнего дня. Стихи, вошед­шие в, увы, последнюю книгу поэта «Ямбы и блямбы» (2010), не менее замеча­тельны, чем написанные в пору мо­лодости. В них та же энергия, блеск, виртуозность! Как бы он замечательно их прочитал, если бы мог…

Однажды Вознесенский, хорошо знав­ший Высоцкого, написал: «Такая мука сей­час услышать его живой голос с пленки из бездны времен и судеб». Теперь то же самое можно сказать о голосе Андрея Анд­реевича, тоже великолепно «озвучившего» уникальнейшую эпоху в истории нашей страны — эпоху «шестидесятников». Нам всем, и жившим в то время, и знающим о нем по кинокадрам, отныне будет мучи­тельно и сладко видеть записи читающего стихи Вознесенского.

Его вдохновенные интонации неповторимы:

Тишины хочу, тишины…

Нервы, что ли, обожжены?

Тишины…

чтобы тень от сосны,

щекоча нас, перемещалась,

холодящая словно шалость,

вдоль спины, до мизинца ступни,

тишины…

«Родом» из той эпохи и единственный скандал, что тянулся за Андреем Андре­евичем шлейфом сорок с лишним лет. И связан он был не с какой-нибудь молодой красавицей (что было бы так естественно для поэта), а с… Генеральным секретарем ЦК КПСС! Хрущев в марте 1963-го на

встрече с творческой интел­лигенцией потребовал, чтобы Вознесенский покинул страну.

Поэт не послушался, хотя травили его после того «демарша» изрядно. Хорошо, Джон Кеннеди заступился, тог­дашний президент США. Позвонил Никите Сергеевичу: мол, пожалуйста, ради дружбы между нашими народами не трогайте гения… Да, уже тогда, в на­чале 60-х, в разных уголках земного шара жили люди (и с громкими фамилиями тоже), которые знали: этот русский па­рень — Поэт с большой буквы. Сам же «не­божитель» свою миссию видел не в том, чтобы рифмовать, отрешившись от мира. Он много выступал, без устали колеся по городам и весям. Причем многотысячный городской стадион, в его понимании, мало чем отличался от красного уголка таеж­ного поселка горнодобытчиков.

В одном из редких интервью Вознесен­ский вспоминал, что свои первые рифмо­ванные строки посвятил любимому псу Джульбарсу и что в них присутствовала ненормативная лексика. Ее он, мальчик из интеллигентной семьи, освоил в годы войны, когда с матерью жил в эвакуации за Уралом. Отец, по профессии гидроинженер, был тогда на фронте. «Говорили, что он ра­нен, — вспоминал Вознесенский. — Мать, приходя с работы, плакала. И вдруг отец возвращается — небритый, в черной гимнас­терке и с брезентовым рюкзаком. Там была тускло-желтая банка американской тушенки и книга «Гойя». Позднее родилось:

Я — Гойя!

Глазницы воронок

мне выклевал ворон,

Слетаясь на поле нагое…

Эти строки, в которых «корчилась вой­на», он написал через 10 лет после того, как получил «благословение» от своего кумира, великого Пастернака. Их зна­комство знаменательно. 14-летний Андрей написал Борису Леонидовичу письмо о том, что бесконечно любит его стихи и сам сочиняет. Пастернак ответил и да­же пригласил подростка в гости в свою московскую квартиру. Юный Вознесенс­кий воспринял это как чудо. Но то было не чудо — судьба… Дружба с мэтром, его внимательное и уважительное отношение к тому, что он, мальчишка, пишет, во мно­гом повлияло на то, что Андрей уже тогда, в юности, понял: он — поэт. Правда, тот же Борис Леонидович отговорил Возне­сенского после школы поступать в Лите­ратурный институт.

Объяснял: «Зачем тебе учиться у людей, которые сами-то стихи пишут «на троечку»? Ты лучше выбери какую-нибудь профессию настоящую, мужскую…» И Андрей поступил в Ар­хитектурный институт.

Прощай, архитектура!

Пылайте широко,

Коровники в амурах,

Сортиры в рококо! — так спустя 5 лет он приветствовал по­лучение диплома. Вознесенский стал архитектором, узнал много полезного о том, как придать гармонию форме. Но его влекла только поэзия. Через год после окончания вуза он начал активно пе­чататься. Стали выходить сборники стихов, сразу становившиеся событием…

Однако на закате жизни Андрей Андреевич вдруг очень сильно захотел спроектировать и построить храм — в селе Захарово Мос­ковской области. Сделал первые наметки: церковь должна была быть в форме спира­ли. Наверное, это сооружение поражало бы оригинальностью и стройностью, как все, что Вознесенский создавал как поэт. Увы, осуществить идею он не успел.

ПОЛВЕКА РУКА ОБ РУКУ

Андрею Вознесенскому от Бога было от­пущено очень много. В первую очередь, конечно, невероятный по мощности талант. Во-вторых, друзья, такие же необыкновен­ные, как он сам. В-третьих, счастливый ха­рактер — умение радоваться, прощать, лю­бить, верить в лучшее… Когда журналисты его спрашивали: «Неужели после скандала с Хрущевым вам было не страшно?» Возне­сенский отвечал: «Могу показаться само­уверенным, но я почему-то всегда знал, что ничего плохого со мной не случится. Было такое предчувствие судьбы…»

И свою первую встречу с будущей женой, своим ангелом-хранителем, Зоей Богус­лавской, он запомнил так хорошо, будто знал заранее, кем станет для него эта жен­щина. Произошло все на том заседании с Хрущевым, в фойе, во время перерыва.

Орет судилища орда.

Я прокаженным был, казалось.

И только женщина одна

подошла,

не отказалась…

Поэт запомнил, что на ней в тот день было «весеннее салатно-зеленое платье»…

Зоя Борисовна, писатель, критик, шла рука об руку с Вознесенским почти полвека. Дру­зья их называли половинками одного целого. Она тоже подарок поэту от Бога. Хотя сама Богуславская вряд ли бы одобрила эти слова. Она признавалась, что в Бога не верит. А вот Андрей Андреевич верил, хотя и не ходил в церковь. Пожалуй, это было единственным противоречием между ними…