Тарас Бульба из Холодного Яра

Наконец появилась новейшая украинская мифология.

Иван Андрусяк, ища за голов­ной приманкой Шкляревого «Черного Ворона», пишет: «Этот текст удостоверяет возвращение его автора из «попсы» в литературу». Утверждение критика является весьма сомнительным по крайней мере под тремя обзорами.

Во-первых, новый роман Василия Шкляра не отличается от всех его предыдущих («Ключ», «Елементал», «Кровь летучей мыши», «мужская туалетная вода«) – это тот же екшн с большими или меньшими примесями мистики, с мастерски дозированным драйвом и с Рембо-подобным главным персонажем. То же, что писано к «Ключу», предпочитает не вспоминать и сам автор – то были вещи учебно-подражательные, несамостоятельные. О каком же возвращении (а главное – куда) идет речь?

Во-вторых, удивляет категорическое противопоставление «попсы» и «литературы». Как убедительно довела академик Тамара Гундорова, вся малая проза Гоголя – высококлассная «попса». Более за то: «В «Сорочинскому ярмарки» сформулирован ярмарочный «малорусский» китч, который оказался легко пригодным для тиражирования и разного рода стилизации, вплоть до «Кубанских казаков» (1949) І. Пирьева» (Тамара Гундорова. Китч и литература. Травестии. – К.: Факт, 2008). Да, Николай Васильевич в свое время жанры и – стал классиком. Следовательно, справа не в жанрах – «низких» или «высоких», – а в писательской способности манипулировать ими. Василий Шкляр демонстрирует топ-уровень таких жанровых манипуляций – и это его сила, а не слабость.

И в-третьих. Это блоггеры могут позволить себе писание на уровне гастрономии задать вопрос: нравится / не нравится. Задание профессионального критика – разобраться, как «работает» хорошая книга – временами даже невзирая на собственные читательские вкусы. Болезнь всей нашей литературной критики: подменять анализ личными склонностями.

Вот, например, молодому критику Александру Михеду также не смакует «попса». «Каждая сцена, каждый диалог пропитался водевильным юмором, театральностью», – пишет он о «Залишенце». И что? Даже неудобно напоминать, что и «Ревизор» Гоголя скроен за водевильными лекалами.

Теперь этот жанр чаще именуют мелодрамой. И не всегда она завершается гепи-ендом. Возможна даже трагедийная развязка, например в В. Шкляра. Достаточно уже стыдливо отворачиваться от массовых жанров – следует говорить об уровне мастерства в овладении ими.

О. Михед справедливо замечает карикатурность в изображении московских захожих в романе «Черный Ворон»: «Это немцы послевоенного кино, это советские военные в карикатурах Голливуда». Именно так – но это не слабость произведения, а улегание законам жанра. Именно такими карикатурами были поляки в Шевченковых «Гайдамаках» и в Гоголевому «Тарасе Бульби». И такими же вышли украинцы из-под пера Генрика Сенкевича, когда он написал «Огнем и мечом» в ответ на «Клубень». В конечном итоге, когда идет речь о «попытках идентификации «свой»-»чужой» (о чем так же справедливо пишет О. Михед), – без карикатур обойтись просто невозможно.

Следовательно, не стоит обманывать себя и читателей, таща «Залишенця» к «психологической прозе». Психологизму здесь меньше, чем в детективах Агаты Кристи. Впрочем психологизм здесь и не нужный. Здесь все построено на непреклонной вере: «Когда очень захочешь, то можно». Именно на этом стержне держится весь багатотомовий Пауло Коеле. И так же этот жанр делает невозможными сомнения и колебания – в одном месте В. Шкляр пишет прямо: «Есть вещи, над которыми нельзя долго задумываться. Иначе зайдешь в тупик».

Еще один рецензент, О. Куприян, забрасывает автору «Черного Ворона» отсутствие развития характеров (сайт «ЛитАкцент», 30.11.2009). Так же можно сделать и «открытие», что у Гомера Ахилл «одинаковый» и к экспедиции под Трою, и по десяти годам войны. Даже Одиссея никак не изменили длинные экстремальные странствия. А характеры Гонти и Зализняка из «Гайдамакив» развиваются? Тарас ли Бульба психологически другой в начале и в конце повести?

Все эти герои и не должны были развиваться, потому что они – мифологические персонажи, признаком которых является именно неизменность. И Василий Шкляр писал не так историческую повесть, как творил исторический миф. Причем, внимательно смотря именно на опыт Шевченко и Гоголя (вплоть до прямых цитат, специально «прозрачных»). И у него вышло! Черный Ворон, когда хотите, – это Тарас Бульба, реинкарнированный в Холодном Яру 1920-х годов.

Любое хорошее мифологическое произведение красиво предоставляется на «перевод» другими художественными языками. Критик Богдан Пастух уже отмечал: «Черный Ворон» написан так, что его можно и экранизировать, и сделать комиксы для детей» (сайт «Другая литература», 12.11.2009). Пока что же первый тираж книги полностью распродан, и харьковский «Книжный Клуб семейного досуга» срочно допечатывает роман – вопреки кривым эстетским упоминаниям о «попсе».

Когда-то Витольд Гомбрович анализировал массовый успех Г. Сенкевича. И хоть «попса» ему также не смаковала, критик удосужился на точных, социологических, сказать бы, выводы: «Могучий гений! – и, наверное, никогда еще не было такого первостепенного писателя второго плана.. Польская интеллигенция наслаждалась им, но на официальной почве она отдавала преимущество другим фамилиям» (Витольд Гомбрович. Дневник. В 3-х томах. Том 1. – К.: Основы, 1999).

Все, как у нас из Шклярем – критика упрямо квалифицирует сильные стороны его массовой прозы как «недолитературнисть». Здесь бы случился комментарий одного из его экзотических персонажей: «- Хуня, – сказал Ходя китайской».

В конечном итоге, Сенкевич за свою «попсу» достал Нобелевскую премию.