Самогон «Стефанык»

Классика выдерживает все.

Классика выдерживает все. И безразличие учителей (за социологическим исследованием Национального педуниверситета имени Драгоманова, украинскую классику читают «для души» лишь 12,3% студентов – будущих педагогов). Выдерживают и самоутверждения на хрестоматийных произведениях современных биографических романистов. Причем не весит, «берется» ли писатель за своего коллеги-классика из любви – как вот Б. Акунин за Достоевского в романе «Ф. М. «; или из ненависти – как Бузина за Шевченко. Классика выдерживает даже Степана Процюка с его манией величия.

Его книга «Роза ритуальной боли» (К.: Академия, 2010) имеет подзаголовок: «Роман о Василии Стефаника». Но если читатель будет надеяться на что-то, похожего на романы Стефана Цвайга, Андре Моруа или Виктора Петрова, – он будет жестоко обманут. Это – не беллетристическая биография, а именно роман, где фамилия голов­ного персонажу удивительным образом совпадает с классическим именем. Направду, С. Процюк писал это произведение, по большей части взоруючи на зеркальце для бритья.

В целом компетентный критик Евгений Баран уже поспешил создать апокриф вокруг произведения своего приятеля : мол, С. Процюк сначала испугался предложению написать романную биографию Стефаника. Конечно, именно этот автор – следом за Шевченко – является наибольшей загадкой украинской классики. Однако наш «биограф» не только скоро преодолел сомнения, но и выдал на-гора текст за каких-то четыре месяца. Впрочем скорость здесь ничего не объясняет: можно, как Василий Шкляр, писать своего «Залишенця» 13 лет, и – невзирая на создание неопровержимого культурологического явления – оставить в книге огромное количество сугубо литературных погрешностей.

Следовательно, С. Процюк «взялся» за Стефаника. В монографии Тамары Гундоровой «Проявка слова. Дискурсия раннего украинского модернизма» (К.: Критика, 2009) на свыше 400 страниц – лишь один абзац о В. Стефаника. Его стоит навести полностью: «Василий Стефаник разворачивает трансцендентные измерения крестьянского быта, психологию и философию «души» покутского «мужицтва», воспринятые сквозь призму зараженного «неврастенией» интеллигентского мышления fin de siecle. Его также слишком привлекают субстанционные разрывы и смещения, что их в особенный способ говорят герои. Просвечивания духовного в реальном, божественного, – в маргинальном месит глубинную ритуально-митологичну парадигму его творчества». Собственно, о том же пишет и С. Процюк, но уже на 180 страницах. Но если академик литературы Т. Гундорова берет в кавычки сомнительные (с точки зрения филологической науки) сроки из области психоаналитики, то С. Процюк оперирует ими, яко печальноизвестной истиной в конечной инстанции (таки права Яна Дубинянска : в псевдопсихоанализе «Степан Процюк избрал себе прибыльное хобби». – ЛитАкцент, 04. 02. 2010).

В конечном итоге, ничего криминального в применении психоаналитических методик к текстовому анализу нет. Но в исполнении С. Процюка фройдивско-юнгивски выводы выглядят на рисование через кальку: вроде бы абрис тот же, а общее подобие – уродливо. Даже в описаниях сновидений – альфа и омега психоанализа – ему недостает откровенности. Потому что сновидение, по мнению специалистов, – это «конденсация, подобно метафоре» (Современная теория сновидений. – К.: Рефл-бук; Москва: АСТ, 1999). А вот какие «свежие» метафоры предлагает нам С. Процюк : «Ядовитая стрела.. Ходячие душевные раны.. Любовный смалец» и даже – «гнойный материализм бородатого мавполюбця Дарвина». Возможно, в этом и есть «глубинная правда психологического портрета», как об этом пишет Є. Баран (Буквоед, 18. 03. 2010), но читательский опыт подсказывает: это – самый обычный недо-профессионализм, что его не скрыть за случайными определениями наподобие «рваная прозоритмика» или «эпико-лирический регистр психобиографического романа» (Є. Баран).

Много чего можно было бы списать, если бы С. Процюк был настоящим пионером темы. Но под психоаналитическим углом пытался рассматривать творчество В. Стефаника еще Иван Франко, современник Фройда. В весьма информативной монографии «Иван Франко и Василий Стефаник : взаимоотношения на фоне суток» (Л.: Б/н, 2009) научный работник Роман Пихманець пишет: «В Стефаникови Иван Франко разглядел господство над его творческим сознанием естественных, интуитивных, иррациональных стихий». И дальше приводит цитату из самого Франко: «Сей тип хоробливий, по давней терминологии ли – гениальный.. Способность время от времени поднимать целые комплексы давно умерших впечатлений и воспоминаний». Здесь – равно как и в Т. Гундоровой – осторожное обращение с «модной» терминологией. Еще и потому, что сам Василий Стефаник тщательным образом закодировал и собственное творчество, и именно свою жизнь : «Много утверждений Василия Стефаника, в частности в листах, воспоминаниях или частных разговорах, нельзя воспринимать дословно. Художественная одаренность его была настолько могучей, что даже собственное жизнеописание он творил очень часто за законами художественного творчества» (Р. Пихманець).

Но автор «романа» о В. Стефаника на это не учитывает. Все свидетельства В. Стефаника он подает априори, который так и был. Даже больше, фантазируя на темы, полностью герметичные, например относительно отношений с польскими проститутками: «Те краковские ночи он помнил к кончине, они мордовали и волновали его, но об этом нигде ни слова, потому что это его мужские тайны». Следовательно, выходит не так «роман о», как абстинентна лекция после какого-то психо-соматичного предозу накануне, которую преподаватель Ивано-франкивского университету С. Процюк вынужден читать студентам. По его собственным словам – «свободное плавание разрушенных мозгов».

Я уже не говорю о напрямую некасательные Стефаника «философские открытия» нашего автора. Вот он пишет о том, например, что «избранный не разбрасывается словами. Он не может написать десятку томов для заработка, как будто плодотворная кролиха». А как же упоминавшийся уже Достоевский, который писал именно для заработка? С. Процюк утверждает: Стефаник «знал важнейшее – он является маленьким человеком, который имеет достоинство». Как убедительно (и пока что неопровержимо) довел тот же Достоевский, или человек имеет достоинство, или чувствует себя «маленькой» – это вещи несочетаемые. Можно было бы спорить и относительно того, что лишь «счастливые и гармоничные, за незначительным исключением, не требуют творить», – а создание собственной жизни не является «текстом»? Но не это является целью рецензии.

Не стал бы злоупотреблять газетной площадью, чтобы выплеснуть на нее сразу от чтения графомана. Степан Процюк – не графоман. Даже в этом романе он ощупью выходит на несколько действительно достойных аналитической рефлексии вещей. «Какой смысл имеет жизнь, испорченная работой»? – об этом, собственно, все его предыдущие произведения. «- Для меня не было ничего более высокого от этой любви. – Вообще ли ко мне»? – в этом мине-диалоге кроется зародыш настоящей психологической драмы. А зародышем политического романа могут быть такие сентенции: «Они не обременены наименьшими нормами ни культуры, ни даже элементарной сдержанности.. Никто из сих рабов собственных инстинктов не скажет тебе потом доброго слова, хоть распнись! Убегай из этого мужицкого мира, пока не поздно»!. Да и о собственном литературу Степан Процюк высказался (хоть таких авторских определений – тысячи) весьма интересно: «Литература – сие смотреть глаз в глаз на смерть: человека, любви, надежды».

Евгений Баран в цитируемой публикации выразил надежду, что книга С. Процюка «опять повернет интерес к фигуре Василия Стефаника». Именно так: из-за того, что наш автор сделал из классика еще большего сфинкса, чем до сих пор. «Литературные жанры являются врагами, которые будут попадать у вас, если вы в них не попали из первого выстрела», – предупреждал французский классик (Анри Мишо. Внутреннее пространство. – К.: Юниверс, 2001). Степан Процюк не попал в жанр. Бывают. Но если его друзья – например Є. Баран, – и дальше будут пытаться выдавать желательное за действительное (вплоть до выдвижения произведения на Шевченковскую премию?!), писатель Степан Процюк так и не поймет, что ремесло требует не употреблять одного слова вчетверо на два небольших абзаца, не говоря уже о других азах журналистской (даже не писательской) техники. Et cetera, et cetera. Потому что иначе выходит самогон. Пусть и лучше много из какой водки – но самогон. Как прокомментировал бы ситуацию еще один французский классик, «в помещении было тускло и попахивало индийским воском и заспиртованными младенцами» (Борис Виан. Выбраны произведения. – Х.: Фолио, 1998).